Понедельник, 12 апреля
  • Погода
  • +12
  • EUR3,1436
  • USD2,6411
  • RUB (100)3,4298

«Вы что, хотите всю Москву на уши поставить?» Как гомельские рабочие добились от правительства СССР чернобыльской помощи и социальных льгот

Больше 30 лет назад Гомельский стачечный комитет принудил Михаила Горбачева и союзное правительство к переговорам и выполнению своих требований.

«Вы что, хотите всю Москву на уши поставить?» Как гомельские рабочие добились от правительства СССР чернобыльской помощи и социальных льгот
Колонна протестующих Гомсельмаша идет по улице Рогачевской на Чернобыльский митинг 26 апреля 1990 года. В начале колонны — активисты забастовочного комитета завода (с мегафоном Борис Гюнтер – будущий депутат Верховного совета 12 созыва). Фото: vytoki.net

Советы трудящихся — против радиации

Гомель, середина 1980-х годов. Заводы и фабрики работают по плану, исправно наполняя «закрома Родины» своей продукцией. Но что-то в стране уже идет не так. Меркнут прежние идеалы. Подспудно зреют изменения в сознании как рядовых работников, так и высшей номенклатуры. Народ хочет лучше жить, но и некоторые партийные функционеры, государственные чиновники и «теневики» не отстают — они хотят жить еще лучше и мечтают об откровенном переделе собственности. Однако никто не знает пока, с чего начать. Детонатором общественных потрясений стал взрыв на реакторе Чернобыльской АЭС. Эхо катастрофы далеко разнесла «гласность, плюрализм и перестройка», а советским рабочим, которых официально называли «классом-гегемоном», суждено было сыграть немалую роль в тех событиях.

Гомельчанин Евгений Мурашко вспоминает:

— Я пришел работать на завод «Гомсельмаш» в 1984 году. В то время это было мощное, градообразующее предприятие. Я был резчиком труб на абразивном станке в кузнечно-прессовом цеху. В среднем на «Сельмаше» рабочие получали около 250 рублей. Буханка хлеба тогда стоила 14 копеек, проезд в общественном транспорте — 4-5 копеек. Я зарабатывал 400 рублей, поскольку был сдельщиком, плюс имел большую переработку.

Как было с жильем? Всех приходивших на завод обеспечивали малосемейками, а с течением времени давали квартиры. Но бесплатного жилья, конечно, не хватало. Иной раз в одну квартиру заселяли две семьи. При этом дома для сельмашевцев строили за счет завода, который перечислял деньги в городской бюджет. Но я смог добиться признания условий работы в нашем цеху вредными, поэтому нас всех стали бесплатно кормить в столовой, выдавать молоко и даже дополнительные квартиры.

В 1986 году меня избрали председателем Совета трудового коллектива (СТК) нашего цеха. Начальник у нас мог обматерить и женщину-работницу, и пожилого рабочего. Мне подали несколько письменных жалоб, я назначил общее собрание цеха, чтобы обсудить поведение начальника (фантастическое по сегодняшним меркам мероприятие — ред.). Однако все подавшие заявления в последний момент их отозвали — с ними была проведена «разъяснительная работа». А меня на том собрании обвинили в клевете и сняли с председателя СТК.

О контрактной системе в то время еще ничего не слышали, и уволить рабочего даже за критику начальства было не так просто. Впрочем, сложно было расстаться и с откровенным лодырем, и с прогульщиком.

Евгений Мурашко вспоминает, с наступлением «гласности» стало известно, что львиная доля чернобыльских осадков выпала в Гомельской области. При этом сам областной центр в список загрязненных территорий и в соответствующую программу помощи включен не был. Тогда рабочий-активист отравился в Гомельский «Облгидромет» и получил там следующую информацию: в районе «Сельмаш» радиационное загрязнение составило 2,5 кюри, в Волотове — 3 кюри, в центре — 2 кюри. Новобелицкий район оказался совершенно чистым. По международным стандартам загрязненной считалась территория с показателем в 0,1 кюри. Нужно было что-то делать.

«Власть в цеху перешла в руки трудового коллектива…»

 Осенью 1989 года я у себя на кухне написал первые 11 пунктов чернобыльской программы, — продолжает Евгений. — Мы требовали признать Гомель зоной национального бедствия, обеспечить чистыми продуктами, увеличить отпуск, снизить пенсионный возраст: мужчинам — до 55, женщинам — до 50, а многодетным — до 45 лет; и платить чернобыльскую компенсацию — 300 рублей в год. Был пункт и о наказании виновных в сокрытии информации по Чернобылю. Я переписывал эти требования от руки и вывешивал в виде листовок, подписывая своим именем и фамилией. Затем стали помогать соседи с пишущей машинкой.

Но радиация — она без вкуса и запаха. Люди первоначально не задумывались о многих вещах. Однако я переговорил практически с каждым из 250 человек, работавших в нашем цеху. Рабочие идут прежде всего за конкретными, материальными требованиями. В нашем случае многих привлек пункт о выплате чернобыльского пособия в те самые 300 рублей.

Заручившись поддержкой коллектива, Евгений Мурашко решил действовать. В конце 1989 года на ПО «Гомсельмаш» проходила конференция о заключении коллективного договора. От кузнечно-прессового был избран наш собеседник, который в то время возглавлял цеховую профсоюзную организацию. Руководство поручило говорить ему о производственных проблемах цеха, но у рабочего активиста был другой план.

 Начальство знало, что я — «шебутной», но не представляло до какой степени, — говорит Евгений Мурашко. — Когда мне дали слово, я стал зачитывать свой текст — с чернобыльской программой. В зале сразу стало тихо. В заключении добавил: «Мы будем добиваться выполнения наших требований всеми средствами, вплоть до забастовки». После этого поднялся шум, мне отключили микрофон и согнали со сцены. Но список наших требований я успел положить перед генеральным директором объединения, который сидел в президиуме.

По словам Мурашко, в комитете официального профсоюза, куда он также передал требования, посоветовали «сходить с ними в туалет». Председатель профсоюзного комитета Александр Бухвостов в своих воспоминаниях пишет, что «было подготовлено решение профкома о поддержке выступлений рабочих ряда цехов завода».

 Вернувшись в цех, я обрисовал рабочим ситуацию и сказал: «Ребята, теперь мы можем добиваться выполнения наших требований только через забастовку». Слово страшное, новое. Но все дело было в «гробовых» (чернобыльские доплаты — ред.), и цех решился на стачку, — продолжает Евгений Мурашко. — Избрали забастовочный комитет из пяти человек, меня — председателем. Забастовку назначили на 26 марта, но за неделю до этого руководство весь цех созвало на собрание. Пришел сам генеральный директор Дрозд.

Люди всегда боятся начальства, начали конфузиться и тут, а руководство стало переводить конфликт в бытовое русло. Вижу — хотят заболтать и свести наши требования к мелочам. Вышел генеральный, стал спокойно перечислять: «Квартиры вам нужны? Рассмотрим. Мыла не хватает? Включим в колдоговор». Тогда я выскакиваю и эмоциональным, заводным тоном говорю: «Мы так жить не хотим и не будем! Кто за забастовку?» Все в цеху подняли руки. Начальство проиграло этот раунд.

Стачком заранее определил регламент забастовки: она будет двухчасовая, с рабочих мест не расходиться. По тогдашнему КЗоТу два часа не считалось прогулом. В это время в СССР уже был принят специальный закон о забастовках, но выполнять все предписанные им предварительные процедуры стачком не стал — речь шла о предупредительной стачке.

И вот наступило 26 марта. Утром в цеху волновались все — и начальство, и стачечники: «Что получится?» В назначенное время председатель стачкома вышел на середину цеха. Следом за ним шел начальник цеха и все повторял: «Евгений Васильевич, может не надо?» Но рабочий лидер поднял скрещенные руки над головой и пошел по цеху. Один за другим стали останавливаться кузнечные и прессовальные станки. Наступила полная тишина.

 С этого момента власть в цеху перешла к трудовому коллективу, — вспоминает Евгений Мурашко. — Было решено, что ничьи распоряжения, кроме стачкома, выполняться не будут. Мастера пошли забивать «козла» к себе в помещение. Мы только решили, что крановщицы будут принимать пребывающий к нам металл, но отгрузку своей продукции прекращаем. Через час к нам пришел генеральный. Люди, что стояли рядом со мной, сразу разбежались. Дрозд спросил: «Мурашко, что ты хочешь?» Я еще раз протянул ему наши требования. Директор предложил мне зайти к нему после работы. «Хорошо, зайду, — сказал я. — А что с забастовкой?» «А, бастуйте», — махнул рукой генеральный.

После смены я побывал у Дрозда, и тот распорядился распечатать требования. По сути, генеральный директор ПО «Гомсельмаш» неофициально поддержал стачку.

Забастовка получила резонанс у рабочих, вскоре встал вопрос о создании общезаводского стачкома. В этот момент к забастовочному движению решил присоединиться официальный профсоюзный комитет. По мнению Евгения Мурашко, профсоюзы получили задание от администрации предприятия — возглавить забастком. 20 апреля состоялась еще одна конференция трудового коллектива, на котором был избран стачком «Гомсельмаша» во главе с тремя сопредседателями — Евгением Мурашко, председателем профкома Александром Бухвостовым и электриком Анатолием Мустязем. Среди других членов стачкома выделялась колоритная фигура Александра Фердмана. Рабочий-электрик, он любил пламенно выступать, но иногда говорил столь мудрено, что не все пролетарии понимали полет его мысли. Фердман установил связи с рядом общесоюзных общественных организаций, в частности, с официально зарегистрированной Конфедерацией анархо-синдикалистов (КАС) СССР во главе с Андреем Исаевым (ныне — один из лидеров фракции «Единая Россия» в Госдуме РФ). Процедуру объявления стачки выполнили в соответствии с советским законодательством. Была создана примирительная комиссия, и дирекция ПО «Гомсельмаш» обязалась выполнить все требования, что были в ее компетенции. Как сообщает Александр Бухвостов, предприятие даже взяло кредит на выплату 300 «чернобыльских» рублей. Остальные требования были переданы в вышестоящие инстанции, но там с ответом не спешили. Тогда рабочие решили поторопить чиновников через стачку. Забастовка была назначена на 26 апреля 1990 года, в четвертую годовщину Чернобыльской трагедии.

«Вы что, хотите всю Москву на уши поставить?» Как гомельские рабочие добились от правительства СССР чернобыльской помощи и социальных льгот

Слева А. Бухвостов, справа — пред. профкома радиозавода В.Елфимов

«Партия, дай порулить…»

С утра забастовала 1-я смена завода «Гомсельмаш», его поддержал завод имени Кирова и несколько других предприятий. На ряде заводов прошли митинги. По окончанию рабочего дня пролетарии из «Гомсельмаша» многотысячной колонной двинулись в центр города. Такого масштабного митинга Гомель не видел ни до, ни после. К стачечникам присоединились горожане. Не только площадь Ленина, но и вся прилегающая территория была переполнена народом. Прийти на митинг гомельчанам не помешал даже проливной дождь. Людей, собравшихся вместе в таком количестве, охватила своеобразная эйфория. На трибуне возле драмтеатра один оратор-«демократ» сменял другого. Люди, чтобы лучше видеть и слышать выступающих, залезали на столбы. Гомельское государственное телевидение вело с площади Ленина прямую трансляцию.

Тем временем 2-я смена на «Гомсельмаше» также к работе не приступила. По словам Евгения Мурашко, он все это время находился в кабинете генерального директора у селекторной связи, координировал ход стачки и ситуацию на предприятии.

— В 12 ночи меня отвезли домой на «генеральской» машине. На следующий день ко мне подошел председатель заводской парторганизации Леонид Барабанов и сказал: «Дело швах, к нам едет из Минска Соколов и Камай. Приедут и меня, Бухвостова и Дрозда снимут к едреной фене». Тогда я решил — раз генеральный нам помогает, мы должны его спасти, — вспоминает Евгений.

Вскоре прибывших из Минска 1-го секретаря ЦК КПБ Ефрема Соколова и 2-го секретаря Алексея Камая прямо у заводоуправления встретила толпа рабочих. С партийными лидерами был только полковник милиции и один очень крепкого вида телохранитель. Стачкомовцы развернули свою передвижную звуковую установку-«колокольчик» и попросили столичных гостей объяснить цель своего визита. По словам Мурашко, Соколова выслушали, Камая — освистали. Алексей Камай возглавлял Гомельский обком партии на момент аварии на Чернобыльской АЭС. Не обошлось без агрессивных высказываний, были и провокаторы. Какой-то пьяный стал прорываться к Камаю с криком: «Я сейчас его грохну!» Тут же появилось несколько десятков молодых людей спортивного вида, предположительно — с пистолетами в оперативных кобурах под куртками. Обстановка накалялась.

— Я сказал охраннику: «Уводи гостей, а я сдержу людей», — вспоминает Мурашко.

«Вы что, хотите всю Москву на уши поставить?» Как гомельские рабочие добились от правительства СССР чернобыльской помощи и социальных льгот

Переговоры стачкома, партийных лидеров республики и администрации «Гомсельмаша» переместилось в заводоуправление, но для оставшихся снаружи рабочих велась прямая трансляция. Вскоре стачкомовцы прервали переговоры, заявив: «Мы хотели говорить с правительством, а к нам приехала партия».

Этот момент — очень характерный, он отражает суть одного из главных узлов «перестроечных» противоречий. Хозяйственная номенклатура в условиях назревающего передела собственности намеревалась оттеснить функционеров КПСС от власти, в том числе и с помощью рабочих. На тогдашних митингах часто можно было увидеть лозунг: «Партия, дай порулить!»

На следующий день генерального директора ПО «Гомесльмаш» Станислава Дрозда, председателя парткома Леонида Барабанова и Александра Бухвостова вызвали в обком партии, что был на улице Ланге (сейчас в этом здании медуниверситет). На выручку вызванным на «ковер» руководителям вновь устремились рабочие. По словам Евгения Мурашко, они принесли ливерку и стали кричать: «Камай, подлый трус, выходи!» Сам же Алексей Камай всегда отрицал свою причастность к сокрытию информации об аварии на ЧАЭС. Через некоторое время к народу вышли Виктор Корнеенко, активист рабочего движения Гомельского радиозавода, избранный в 1989 году депутатом Съезда народных депутатов СССР, и Александр Бухвостов. Их встретили овациями. По словам нашего собеседника, Соколов и Камай ушли из здания обкома через выход на улицу Крестьянскую.

Впоследствии на стачком был подан судебный иск о признании забастовки незаконной, но суд стал на сторону стачечников.

Вся власть Советам и стачкомам?

Горячая весна 1990 года продолжалась. В воздухе был разлит пьянящий аромат неизведанной свободы. Правда, никто еще не знал, чем все это кончится. В рабочих курилках велись жаркие дебаты. Автор работал тогда на фабрике «Полесспечать» — каша в головах пролетариев была изрядная. Старшие рабочие вспоминали то Сталина, то царя, но к «демократам» относились в основном скептически. Ждали то ли нового диктатора, то ли хозяина-частника, который «придет, порядок наведет». А вот кадровый пожилой пролетарий Леня Карасик ориентировался на Троцкого. Популярен был и образ батьки Махно. Один из подсобных рабочих утверждал, что с привилегиями начальства нужно покончить, и всем платить поровну. Молодежь с восторгом смотрела хлынувшие в страну импортные видеофильмы самого разного сорта и хотела жить, «как там». Рабочее движение в Гомеле продолжало расти, словно в фильмах и книжках про революции 1905 и 1917 года, историю которых изучал каждый советский школьник.

В начале мая 1990 года стачечники с «Сельмаша» стали приглашать рабочих активистов с других заводов на общегородскую конференцию. Профком ПО «Гомсельмаш» выделял для этого машину, на которой активисты подъезжали к проходным других предприятий и раздавали приглашения. Не обходилось и без конфликтов с милицией, и стычек с администрацией. Один раз Евгений Мурашко устроил импровизированный митинг на заводе пусковых двигателей. Дело было в обед. Стачкомовец проскочил на предприятие без пропуска. Одна из работниц пожаловалась: у завода нет больше денег на бесплатные путевки в санатории, пришлось продать детский сад. Руководство предприятий в ходе рыночных реформ уже получило право самостоятельно распоряжаться имуществом. Тогда сопредседатель стачкома, экспрессивно выступая со стола, посоветовал «продать» своего директора. «Это кто тут директорами торгует?» — воскликнул мужчина в галстуке, тоже взбираясь на стол и отпихивая предыдущего оратора. Это был директор завода Жабинский. После митинга, в разговоре за чашкой кофе, «демократу» и директору удалось достичь взаимопонимания, и руководитель «пускачей» прислал своих делегатов на общегородскую конференцию.

«Вы что, хотите всю Москву на уши поставить?» Как гомельские рабочие добились от правительства СССР чернобыльской помощи и социальных льгот

12 мая 1990 года в ДК «Гомсельмаш» открылась общегородская рабочая конференция, на которую прибыло около 300 делегатов от 32 предприятий Гомеля. Были представители трудовых коллективов из Светлогорска, Мозыря, Наровли и других районных городов. На конференцию пригласили областные и городские власти, госСМИ. Конференция заявила об «утрате доверия к политическому руководству республики». Основные надежды возлагались на новые Советы народных депутатов. Как говориться, «Вся власть Советам-2». При этом в качестве наказов для депутатов стачкомы выдвинули свои новые требования, расширив их с 11-ти до 53-х пунктов. Список дополнили в основном социальными и экологическими пунктами. От имени конференции требовалось отменить решение правительства БССР — об участии предприятий в финансировании чернобыльских программ, зато увеличивались требования финансирования за счет союзного центра.

На конференции избрали Гомельский городской стачечный комитет из делегатов «Гомсельмаша», завода имени Кирова, Гомельского радиозавода, РТО, химзавода, завода станочных узлов, «Кристалла», «Сейсмотехники», «Гидроавтоматики», ряда строительных и других организаций. Больше всего в городском стачкоме было инженеров, прорабов и управленцев — 8 человек. 4 стачкомовца были мастерами, 6 — рабочими. Еще 6 являлись представителями официальных профсоюзов.

При этом конференция выразила недоверие председателю Гомельского областного совета профсоюзов, но один делегат от облсовпрофа все же принят в состав стачкома. Взяли профсоюзного юриста, который был нужен забастовщикам, а вот кандидатуру другого представителя совета профсоюзов, Станислава Прокопенко, отклонили. Конференция трудовых коллективов, в числе прочего, выразила недоверие и главному редактору «Гомельской правды».

Любопытно, что городской стачком был зарегистрирован в Гомельском горисполкоме и получил помещение в ДК «Гомсельмаш».

Поход на Москву

В скором времени в Гомельском стачкоме решили идти на Москву. Вероятно, к такому решению лидеров рабочего движения подталкивало местное руководство — в то время за союзный бюджет шла уже настоящая драка. В Кремле должен был открыться XXVIII съезд КПСС.

Предприятия города выделили 11 автобусов, завод ЗиП — 200 рублей, фабрика «8 Марта» пошила демонстрантам чернобыльские майки. Делегаты стачкома ездили по всей Гомельской области, собирали людей и с Мозырского НПЗ, и со Жлобинского БМЗ. Александр Бухвостов связался с новым мэром Москвы Гавриилом Поповым. Главный московский «демократ» обещал гомельчанам «зеленый свет». «Марш за выживание» поддерживали активисты БНФ и «Демократической платформы в КПСС». Кстати говоря, Александр Лукашенко в то время был одним из лидеров «Демплатформы в КПБ».

«Вы что, хотите всю Москву на уши поставить?» Как гомельские рабочие добились от правительства СССР чернобыльской помощи и социальных льгот

6 июля 1990 года 350 гомельчан отправились в Москву. По дороге, в Брянске, тоже пострадавшем от радиации, провели митинг.

 Приехали в Москву к Дому художника. Нам предлагали ехать до Красной площади, но я, Фердман и Анатолий Жердев настояли на шествии — чтобы Москва нас увидела, — рассказывает Евгений Мурашко. — Мы развернули растяжки и плакаты, но полковник милиции вел нас безлюдными улицами. Мы спросили его: «Специально так ведете?» Полковник сказал: «А вы что, всю Москву на уши хотите поставить?» «Так мы для этого и приехали», — отвечали ему.

На Красной площади гомельскую демонстрацию встретила редкая цепь милиции. Очень вежливо, но на площадь все же не пропустили: «Идет посещение Мавзолея Ленина». Но гомельчане привезли свою звуковую установку-«колокольчик» и открыли митинг напротив храма Василия Блаженного. Гомельчане требовали встречи с Михаилом Горбачевым. Им ответили, что Михаил Сергеевич сейчас принять не может, а вот председатель Совмина СССР Николай Рыжков — пожалуйста. Встреча членов Гомельского стачкома с главой правительства Советского Союза состоялась в Свердловском зале Кремля. Кроме Николая Рыжкова, на ней присутствовали заместитель союзного премьера и председатель Государственной комиссии по Чрезвычайным ситуациям Виталий Догужиев, 1-й секретарь ЦК КПБ Ефрем Соколов, депутаты Съезда народных депутатов СССР Виктор Корниенко и Алесь Адамович.

— Каждый желающий из нашей делегации говорил, сколько хотел. На 11 июля была назначена Всесоюзная забастовка шахтеров, и я сказал, если не примите наши требования, то мы тоже присоединимся к всеобщей стачке. Соколов при этих словах поднялся. «Вы куда?» — спросил у него. «В отставку», — то ли шутя, то ли серьезно, махнул рукой Соколов, — вспоминает Мурашко.

Результаты «Марша за выживание» были следующие. Примерно через неделю в Гомель прибыла союзная комиссия. 1 августа в «Доме политпросвещения» на Ланге (ныне — ОКЦ) состоялись переговоры между городским стачкомом (официально — «трудовые коллективы») и правительственной делегацией во главе с заместителем председателя Совмина СССР Виталием Догужиевым. Правительство БССР представлял Вячеслав Кебич. По словам Мурашко, члены стачкома были в рубашках с закатанными рукавами. Кебич тоже снял пиджак со словами: «Буду как забастовщики».

У крыльца «Политпроса» собралась толпа гомельчан, поддерживавших стачком. Под давлением рабочего движения и горожан все требования стачкома по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС и помощи гомельчанам были приняты.

Эпилог

— Но вскоре развалился Союз, а вслед за тем — и Гомельский стачком. Некому и нечем было финансировать те программы, что были подписаны. Однако кое-что все же было сделано. Например, программа газификации Гомельской области — это завоевание нашего забастовочного движения, — говорит Евгений Мурашко.

После того, как к власти пришла постперестроечная номенклатура, рабочее движение стало ей не нужно. Да и рабочие, на фоне стремительно ухудшающейся жизни и развала экономики, былой политической активности уже не проявляли.

А как сложилась судьба предприятий и людей, участвовавших в тех событиях?

Число работающих на «Гомсельмаше» сократилось за эти годы более чем в 4 раза, количество выпускаемых комбайнов — примерно в 10-15 раз. Резко упало производство почти у всех вышеперечисленных предприятий, кроме Гомельского химзавода. На территории завода «Кристалл» открылся торговый центр. Фактически прекратил свое существование Гомельский ЗиП. Банкротом объявлена «Гидроавтоматика», после приватизации ставшая ОАО «Салео-Гомель».

Виталий Догужиев в 1992 году стал президентом «Военно-промышленной инвестиционной кампании», с 1994 года — председателем негосударственного «Первого национального пенсионного фонда». Станислав Прокопенко, которого так и не избрали в стачком, в 1992 году был назначен генеральным директором завода «Гомсельмаш», председатель парткома ПО «Гомсельмаш» Леонид Барабанов в 2001 году — председателем Гомельского горисполкома.

Виктор Корниенко в 1991 стал 1-м заместителем председателя Гомельского горисполкома, подал в отставку в 1994 году после избрания президентом РБ Александра Лукашенко. Александр Бухвостов в 1995 году был избран депутатом ВС РБ, в 2004 году возглавляемая им оппозиционная Белорусская партия труда была лишена регистрации. Уехал за границу Александр Фердман. Евгений Мурашко в 2000 году вынужден был эмигрировать из Беларуси.

Новости по теме:
Персоналии:
Евгений Мурашко
Места:
Гомель
Поделиться:


Популярное:
Тысячи рабочих «Мозырского НПЗ», «Нафтана» и «Гродно Азот» не смогли пройти медкомиссию
10969
Погрелись на солнышке и хватит. Погода в Гомеле на неделю
7765
«Нам просто некуда больше идти». В Гомеле после повышения арендной платы сотни предпринимателей Центрального рынка могут остаться без работы
5071
«Кошка подошла к миске и даже не притронулась». Гомельчанка купила молоко, а через несколько дней оно посинело
4340
Из афиши «Славянского базара» исчезла фамилия еще одного известного артиста
4140
«Чем ниже спускаешься, тем больше горя». Жители домов над «Октябрьской» — о теракте в минском метро и фото, сделанных сразу после взрыва
3722